Эрнст Теодор Амадей Гофман (1776–1822) — один из самых ярких деятелей немецкого романтизма. В XIX веке его произведения пользовались большой популярностью в нашей стране. Рецепция художественного опыта Э.Т.А. Гофмана представляет в текстах многих отечественных писателей – В. Ф. Одоевский, А. Погорельского, Н. Полевого, А.С Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского и т.д.

    Особенности репрезентации образа куклы в новелле Э рассмотрим. Т. А. Гофмана «Песочный человек» и его же повести       «Щелкунчик».

    И «Песочный человек», и «Щелкунчик» построены на характерном для Гофмана пересечении фантастического и правдоподобного, условного и реального, иллюзорного и достоверного, не без налета мистификации. 

 Необходимо отметить, что этот образ существует у Гофмана в двух вариантах: положительный мужской образ куклы (Щелкунчик) и отрицательный образ (Олимпия).

    Характерно, что акцентуация темы зла, связанной с образами Коппелиуса и Копполы, важна не столько сама по себе, сколько в предварении центральной сюжетной линии, повествующей о любви Натанаэля к Клэр и Олимпии. Герою, как и любому истинному романтику, уготовано главное испытание в его жизни – испытание любовью. Натанаэль отвергает слишком рассудительную, прозаичную Клару, сравнивающую живую девушку, не разделяющую мистические домыслы Натанаэля, как и не разделившую его поэтических восторжений самолично сочиненными стихами, с мертвым автоматом: «Тут Натанаэль вскочила и запальчивости, оттолкнув от Кла себяру, вскричал: – Ты бездушный , проклятый автомат!».

Олимпия же для него – самый благодарный слушатель. Именно слушатель: Натанаэля в ней восхищается ее стабильностью и спокойствием, которые та проявляются   во время прочтения героями своих стихов. Здесь проявляется эгоизм Натанаэля, нашего «истинного ценителя» в автомате.

    Здесь показан мотив подмены: на место живой и знакомой Клары приходит кукла-подлог Олимпия. Натанаэль воспылал страстью к той, которую все остальные на балу считают пустой куклой, хотя и воспринимают это как метафору: «Сделай мне однажды удовольствие, братец, — сказал Зигмунд, — скажи мне, как это такой робкий малый, как ты, мог врезаться в это восковое лицо и деревянную куклу?».