Дорога домой — всего два слова. Как просто они звучат. Если возвращаться из школы, — перейти одну улицу, другую и — дома. Вот и вся дорога. И так каждую неделю, месяц, каждую зиму. За это время я прошел тысячу километров, если не больше. Проделал такой путь и ни разу не подумал, что значит дорога домой. И наверное, никогда бы не вспомнил о ней, если бы не война. Тогда все пути становятся длиннее. А дорога домой превращается в мечту, которая сбывается не у всех. Но мне посчастливилось. Я шел по этой дороге, заложив руки в карманы, запрокинув голову, подставляя лицо ветру.

Я по-разному представлял себе первые минуты освобождения. Но обязательно это должно было случиться летом или в солнечную погоду. 

Говорят, заранее загадаешь — не сбудется, а у меня сбылось. В солнечную погоду и даже весной, а не летом.

Советская Армия освобождала Польшу, а фашисты все еще хватали людей и отправляли в Германию.

— Але! — сказал я, нагибаясь к подвальному окну разрушенного дома. Почему «але»? Это какое-то внутреннее чутье. «Але» — я сказал не думая, но это было самое верное слово.Если в подвале скрываются поляки, то они откликнутся по-польски, если прячутся русские, то ответят по-русски, а если притаились немцы, то я успею убежать.Где-то далеко-далеко послышался рокот фронта. Он раздавался и раньше, но я его просто не замечал.А теперь, когда прислушался то мне показалось, что кто-то в большом котле кипятит человеческие жизни.Они бурлят и выплескиваются через край.

Я стал спускаться в подвал. Еще раз взглянул на улицу. Сейчас дорога была на уровне глаз. Еще выше поднялись черные силуэты стен. Вместо окон — небо. Оно вспыхивало то ярче, то бледнее. Длинные тени вздрагивали казалось, что пламя все еще лижет остатки домов. Как им больно! А людям еще больнее!

Никого. Но неизвестно, что будет через минуту. Пока не было войны, я думал, что самое страшное на свете — темнота. А теперь подружился с ней. Я осторожно приоткрыл дверь, нащупал рукою стену и замер. Слабый свет из окна освещал голову старика, но вот она повернулась в мою сторону. Живой!  Его рука потянулась к трубке. Старик наверное, хотел что-то сказать, но промолчал.

Я вздохнул свободнее, значит нас двое. Пусть он молчит, но я уже не один в этом чужом, мертвом городе. Я встал поудобнее и случайно задел ногой какую-то железную посудину, она звякнула. Старик неторопливо вынул изо рта трубку и задумчиво, не глядя в мою сторону, сказал: 

— Тише, все кончится хорошо. Это я тебе точно говорю.

Он кивнул на скамейку и опять задумался. Я осторожно сел.

Он прав. Но если нас найдут, то посадят на баржу и отправят в Германию. А там — за колючую проволоку. Они часто поют песню:

«Хаймат, хаймат, дайнэ штэрне…» — «Родина, родина, твои звезды…»

У меня тоже есть родина и звезды. Как-то один немец дал мне хлеба и сказал:

«Кончится война, и я могу взять тебя в Германию, ты будешь работать у меня на огороде, тебе будет хорошо».

Это он сказал мне вполне дружелюбно. И я невольно спросил:«Почему же на 

на огороде? Дома я мог бы стать летчиком или капитаном». «У тебя нет дома, — ответил немец» — Ленинград капут. Москва тоже скоро капут».Я пытался возразить, но чем я мог доказать свою правоту?Наши отступали.
Вдруг, покрывая несмолкаемый далекий рокот, послышался необычный прерывистый скрежет.  Я взглянул на старика. На его лице была не то улыбка, не то усмешка. Заметив мою растерянность, он пояснил:

— «Катюша».
— Так близко?
— Близко, — ответил старик. — Уже скоро… А ты откуда?
— Из Ленинграда.Видел я у немцев кинохронику, как они на Ленинград в бинокль смотрят, стреляют, бомбят.

Взяв меня за плечо, сказал старик. И правда, несколько человек прошли по улице. Остановились. Кто-то вернулся. 

— Шнель, раус!

У меня чаще забилось сердце. Мы прижались к стене.

— Раус!— послышалось совсем рядом.

— Сынок!— прошептал старик.

Дуло автомата, показавшееся в дверях, дрогнуло и опустилось. Перед нами появился наш солдат. Не пленный, настоящий, со звездочкой на пилотке!

— Сейчас!— крикнул он. — Мы сейчас.

В эту минуту я уже могу идти домой.

— Нельзя еще, подожди,— сказал старик, хватая меня за руку.

Я вырвался и побежал по ступенькам.

Тишина — как до войны. И город не такой страшный.Я не заметил, как откуда-то внезапно выбежал  другой советский солдат. Он был весь в пыли, и только в руке блестел пистолет.

— Скажите, пожалуйста,как пройти в Ленинград?— сказал я ему.

 - Видишь два ряда деревьев, там шоссе. Вот и шагай в ту сторону, а дальше — спросишь, — и он махнул пистолетом, показывая вдоль дороги.

Грузовики! Они едут мне навстречу. К машинам прицеплены пушки. Солдаты в кузове улыбаются.А я вижу так близко наших солдат первый раз за несколько лет. Вот они,— «Иваны». Немцы так  часто кричали.

Пожилой мужик впрягся, как лошадь в двухколесную тачку, а женщина, наверное, жена толкает тележку сзади. Они везут стол.

Мальчишка выскочил на дорогу, в руках две буханки хлеба. Одну он уже надломил и жует.

— Эй, ты! — кричу я. — Где взял?

— В блиндаже и кивнул головой за деревья.

Я увидел его сразу. Спустился по земляным ступенькам. Нашел какой-то портфель, вытряхнул прямо на пол все, что в нем было. Упали бумаги и полотенце.Наверное, надо было собрать те листки и оставить на столе. Но немец уже никогда не вернется в свой блиндаж. Он написал о любви и расстреливал женщин и детей.

А я возвращаюсь домой.Впереди, по другой стороне дороги идет

девушка.Я догоню ее, и если она улыбнется, то сегодня на 

станции будет поезд и завтра я приеду домой.Но она даже не

смотрит на меня. Ну и не надо. Я иду домой, не будет поезда —

доеду на грузовиках.

Не нравится, что я так одет! Тебе стыдно идти рядом. А знаешь ли ты, что у меня сегодня праздник, и я опять чувствую себя равным среди людей, среди природы, среди этих деревьев? Вот они какие, деревья, зеленые, приветливые! К каждому из них я могу подойти и потрогать рукой, и его ветви коснутся моего лица. Я могу лечь в траву и вдыхать запахи, знакомые с детства. А самое главное, я иду домой! Если бы не война, то уже кончал бы школу. А разве я виноват, что так случилось и так я одет? И ты же понимаешь, что я не виноват.

Из моих новых знакомых первым я встретил старика. Мерно стучали колеса поезда. И вот в самом конце вагона послышался знакомый голос. Я узнал его и стал пробираться через какие-то тюки, узлы и чемоданы, сколоченные из фанеры.Старик говорил тоном всезнающего человека:

— Это уже русские березы. Все прильнули к окнам.

— Да, да, — вдруг заторопился старик, словно боялся, что его кто-то перебьет. — Я вам точно скажу, что уже… — Но что-то заклокотало у него в горле, и он замолчал. Потом расстегнул ворот и сказал вполголоса:— Господь миловал, не думал, что вернусь.
Я просунул руку в окно. Косые брызги мелкого дождя ударили по ладони.

Это был наш дождик, и деревья наши, и трава, и дорога. Моя дорога домой!